Два одиночества…

Игорь, шептал:
     -Моя родная… Мой свет в конце тоннеля, моя, и ничья больше…Любимая…
    Она, Света, слышала его слова жаркие, схожие с жаром в раскаленной печи. Она видела в нем своего избранника, единственного мужчину, ради которого была готова на все…
     -Только верь, только знай, мы будем вечно с тобой, - продолжал кружить ей голову Игорь. 
    Она верила, любила. В те годы Света не считала себя красавицей: обычная девчонка, каких миллионы. Темные каштановые волосы, хотя в последние месяцы она старательно/ради него/ красила их перекисью в ослепительно белый цвет. Чуть подкрашенные ресницы, короткая юбка - дань моде, и улыбка, что так тронула сердце Игоря. Не раз и не два Игорь говорил: Твоя улыбка способна творить чудо. Ты веришь?..
     - Верю, милый, - отвечала Света. - Потому что люблю. 
    Что касается ее поведения, то, в отличие от своего избранника, Светлана была почти чудом: умна, честна ,добра.
Проходили месяцы их романтической, полной любви, жизни. За последний год Света расцвела, став не просто красочным бутоном, а неким заморским цветком, родившимся в их захолустном городке. Игорь испытывал в последние месяцы непонятное чувство. В нем, перемешиваясь, сливались воедино ревность, упоение от того, что он- полновластный хозяин Светы, а еще - растерянность от мысли: а что если…Если кто уведет ее, Свету.
Вздохнув, Светлана в который раз взглянула на часы. Скорей. Ну, где же он?
    Мысли кружились вокруг Игоря, вокруг их, ставших непростыми отношений и той жизни, что их ожидает. Сейчас, именно в эти минуты, она готова была разделить с ним, и только с ним ,все радости и горе, но как будет потом? Потом, когда у них появится малыш или малышка.
     -Что будет с ним и с нею? Говорят, мужчины теряют интерес к своим женам, как только рождается ребенок. А что, если Игорь станет занудой или глупым «Отелло»? А что, если он просто остынет ко мне?! Нет, не сможет. Он такой умный, такой обходительный и главное, он любит. 
     Игорь пришел пьяным, да еще, и это впервые, произнес вульгарные слова, от которых она, придя в ужас, убежала. 
    Встречи продолжались, но Игорь все больше хамил, злился на себя, на нее, а она все больше отдалялась, пока…не расстались. Так закончился их юношеский роман, их несостоявшаяся совместная жизнь….
Окончив техникум, Светлана смогла устроиться на работу в заводскую контору, где и познакомилась со своим будущим мужем. Родился сын, потом еще один. Жизнь шла своей, предписанной судьбой, дорогой. Но мысли…Их не выбросишь, от них не избавишься.
     -Интересно, а если бы мы тогда не прошли мимо друг друга, что было бы? Где он? Что с ним?  
    Игорь прожигал свою жизнь в ресторанах, и только спустя пять лет после разлуки со Светой, женился.
    Ровно через пятнадцать лет после расставания они снова встретились. Он и она думали, что проживут всю жизнь, не вспоминая друг друга. И снова его непокорный взгляд, ее карие глаза… и снова, вспыхнув, горел костер, они любили друг друга как тогда…в юности.  

     -Не уходи, я прошу тебя, останься со мной, - она звала его к себе, сидя на диване, но он ее не слышал. Оставаясь эту последнюю ночь в квартире своей любимой, он беспокойно посматривал на часы, зная, что жена его ждет. Сегодня за завтраком он, посматривая на жену, прикидывал, как же ему доходчивей объяснить, что он задержится. Что он чуть припоздает, что так надо. Он понимал, что поступает подло, обманывая жену, но там, на другом конце города ждет его самая первая, настоящая любовь. Его первая женщина… 
    Света ждала. Она все чаще и чаще посматривала на часы. Она понимала, как и Игорь, что поступает по отношению к мужу нечестно, но она любит, и она снова любима Игорем…За поцелуй, за ласки она готова лететь за ним на край света.
     И вот они встретились. Были страстные поцелуи, ласки, и сейчас, они снова расстанутся. Почему? Зачем, ведь им так хорошо друг с другом…
     Игорь, стоял у порога, произнес тихо: Прости. Я думаю, что ты сама понимаешь не хуже моего, что нам надо расстаться, так будет легче.
     Стоящая напротив него Света, кусая губы, молчала. Она могла сказать ему:
     -Останься…еще на час или на ночь….
     Она могла, но понимала, что это нереально. Все, что они сделали - это лишь кратковременный возврат в юность…Все ее и его попытки обречены. Ее и его зарок, как ее и его фантазии о том, что они построят новую семейную жизнь, всего лишь сказка. Красивая, но ими придуманная сказка. Отгородится от того, что у него и у нее - семья -нельзя. Нет такой ширмы, чтобы спрятаться ото всех. И снова будет жизнь с нелюбимым мужчиной у               Светланы и с нелюбимой женщиной у Игоря.  
     -Обними меня, пожалуйста…
     Он обнял, и впервые его крепкое сердце опалило жгучей болью.
Прошло еще пятнадцать лет, (чем не роковое число?) Может, и в их истории имело место предназначение Свыше. Муж Светы умер - болел сердцем. Света осталась одна с несовершеннолетним сыном. Когда случайно /?/ они снова встретились, в их сердцах вспыхнул костер так долго тлевшей любви. Изголодавшей друг по другу,по любви ограниченной человеческим запретом… Она свободна!- так кричало сердце Игоря. Он хочет развестись? Я хочу того же.
     Она говорила ему : Ты обожди. Не делай поспешных выводов. Семья, это семья, так зачем ее ломать. У тебя дети, им нужен отец… Давай будем встречаться, у меня. 
     Но мысленно, там, в глубине ее души она просила о другом: Скорей бы он решился…Скорей бы мы стали жить вместе - он и я…

     -Уйду к тебе…разведусь. Заживем, милая… - так твердил из месяца в месяц Игорь, прижимая ее к своей груди. Ему действительно надоело шептать ласковые слова, предназначавшиеся другой женщине. 
     Когда отгремели канонады новогодних салютов, он ушел из семьи. Ушел к ней, своей давней любви, к своей первой женщине. Он получил дорогой приз, о котором всю жизнь мечтал. Стали жить. 
     Первые месяцы все шло как надо, как хотело сердце, как требовал рассудок. Потом, это когда они собрались под осень все-таки расписаться, он стал меняться. То, что раньше она не замечала, прорывалось наружу.
     - Я сказал… Я сказал, и на этом точка…Я так решил, - так говорил Игорь ей, своей женщине и ее несовершеннолетнему сыну. Ко всему он стал почему-то не просто занудой, он стал тошнотворным. Мог часами отлеживать бока на диване, забыв о том, что деньги для семьи нужно зарабатывать. Он был сварлив, порою слишком обидчив, а порою сумасброден. Света часто не могла долго уснуть, все размышляя о себе, о сыне, об их жизни. Игорь думал о том, что жизнь незаслуженно его обидела, словно обманула, закрыв дорогу к тому, к чему он привык. Светлана давала иногда отпор, но потом ластилась к нему, унижая себя, свои чувства… Повторяла: Мой мужчина. Моя судьба.
     Дни пролетали, исчезая навсегда. Но у нее оставались вопросы. Как жить? На что жить и главное, как ей принять эту одинокую жизнь с любимым рядом. Жизнь, которую ждали он и она, не построить…Ту жизнь, которую хотели построить, начав с фундамента много лет назад. Почти каждый день она ощущала боль, обиду на своего любимого, уткнувшегося в газету. Ночи напролет она плакала, теша себя надеждой на завтрашний, безболезненный день.                 Ничего не менялось, ничего не предвещало изменений… 
    В один из весенних дней, «прожив» два года, одновременно, не сговариваясь, произнесли:
    -Все… Надоело. Давай разойдемся.
    Они разошлись, и на этот раз навсегда. Они расстались навсегда, не поняв, что авансом дано им было больше, чем могли они себе представить. Они не были достойны Божьего подарка – Любви.

    Послесловие:

    Где-то в мире бродят два одиночества - он и она. Где-то там, где разгораясь, рождается новая звезда, через тысячи лет снова родятся они - Игорь и Света, чтобы снова сблизиться, а потом, снова разойтись. Так угодно Богу? Кто знает, но что-то в их судьбе есть такое, что наводит на размышление о том, что неспроста все так произошло. Неспроста судьба их сводила, чтобы потом в очередной раз развести. А Вы, как думаете? 

Судьба

   Ребенком он верил всему, о чем нашептывала его издерганная жизнью бабушка Клава. Он представлял себя гонящим стадо коров туда, к высоченному холму, имевшему странное имя - Лисийгор. Он верил согнувшейся от прожитых лет учительнице, которая умерла в их сельской школе, произнеся свою последнюю фразу: Итак, детки, откроем букварь. 
  Он помнит военные годы, когда он, бравый курсант летного училища, в первый раз вступил в бой. Многое он видел, многое пережил. Сейчас он, Егор Петрович Недряга, сидя на крыльце своего дома, штопает последние в своей жизни носки, и знает: там, за Лисийгором, затаилась беда. Там, лязгая гусеницами трактора, роют новое громадное водохранилище. Скоро, очень скоро, откроют шлюзы и вода, сметая все на своем пути, ринется к ним. Люди, все те, кто жил рядом, ушли. Многие уехали сами, но многие - под крики солдат, под лязг и грохот ревущих моторов машин, собравшись, ушли, и только он, и его жена Зинаида, остались здесь. Здесь, где расположено кладбище, где спят вечным сном его родители, его брат, погибший в конце войны и их дочь Рита.
  Взгляд тускнеет от воспоминаний, а иголка больно ранит палец. Он сам виноват: мог купить, когда был в городе пять пар носков, но обычная в его годы бережливость сработала. Говорят, что старики сварливы, скупы, и порой слезливы. Да, это все о нем. Он сварлив, когда его не понимают, а еще больше, когда делают так, как будто руки у некоторых растут из другого места. Он скуп, потому что те копейки, которые ему отдала в качестве пенсии или откупной родная власть, не только ничтожны, но они - это все, что сберегли они на их кончину. Как можно оценить скупость, когда всю жизнь они вдвоем, только и жили в надежде на тихую старость, в которой есть и хлеб, молоко, и кусок масла и мяса. А в доме, их доме, который они строили, не покладая рук, должен стоять и телевизор, хотя света теперь нет. А что до слезливости... Так проживи с наше! Постой на лютом морозе, обдирая кожу о металл самолета. А плен, который вышел ему боком: десять лет колымских лагерей. А там, среди пустошей колымских , он умывался слезами, кляня не только родную власть, но и Вершителя судеб. А гибель дочери, разве это не повод, чтобы слеза, застыв, оставалась на щеке долгие годы?
  Как трудно им вдвоем было принять решение. Но неопределенность больше не висит над ними, не давит.
  -Пойду, пройдусь, - тяжело, с потаенным смыслом произнес Егор, и, не дождавшись ответа, уходит.
  Багряный закат. Во дворе пусто. Все их пернатое хозяйство расположилось на ночь в курятнике, а кот Васька спит, свернувшись в бублик. В сарае поросенок, ерзая на пахнущем сене, тихо хрюкает, не предполагая свою дальнейшую судьбу.
  Егор Петрович вышел на околицу брошенной людьми деревни, и взглянул туда, где еще осенью сеяли рожь. Но некому будет ее убирать летом, как не будет и самой ржи. Даль тает в дымке вечерних сумерек, а он все стоит, смотрит, и размышляет.
  Вон там, за оврагом, было поле, где он мальчишкой играл в лапту. А вот там, где притаилась, отсвечивая подслеповатыми оконными рамами, стоит хатенка Потапа Мешкова, там он впервые поцеловал свою будущую жену Зину. Теперь, на поле гуляет ветер вперемежку с мусором, а в хатенке никто не живет. Утонул Потап прошлым летом. Хотя, может это и к лучшему, он бы никогда не согласился уехать. Подростком он обегал всю округу от Лисийгор до окраины бывшей птицефабрики. Вот там, за ивой, он провалился в огромную яму, вырытую с осени дядей Степаном. Мокрый, с оторванной подошвой сапога, он возвращался домой. Он помнит взгляд мамы, направленный на него, как и то, что она произнесла, прижав его голову к себе. Вот тогда он впервые ощутил ее запах: кислого молока, духмяного хлеба и жареной рыбы.
  Неожиданно мысли повернули в сторону воспоминаний об отце и маме. Его отец был знатный кузнец, умел делать все. Как ни странно, отец окончил гимназию, хотя у его родителей, то есть у его деда, денег не было. Отец был умным, одаренным человеком, вот потому, и приняли его без денег. А мама была как сияющее на небе солнышко, всегда с ним. Всегда рядом, неразлучно впрочем, как и он со своей женой. Но кто бы подумал, что там, где они покоятся навсегда придет вода, а бороздящие по поверхности лодки и катера будут плавать по тем, останкам, что похоронены на дне. 
  Едва ступил шаг, как увидел свет подфарников приближающейся машины. Через две минуты тяжело скрипя возле него, остановился темно-зеленого цвета «Уазик» и оттуда выбрался знакомый ему капитан Оленкин.
  Капитан хмур и озабочен. Целый день ездит по району затопления, осматривая окрестности, заезжая к таким вот несговорчивым старикам. Он не верит, что, такие ,как этот вот Егор Петрович, останутся. Нет, такого не может быть, потому что не глупцы они, в самом деле, чтобы погибнуть.
  -Завтра вы должны не позднее восьми утра выехать. Подвода ваша готова, я видел, так что Егор Петрович, не глупите, - наконец - то нарушает молчание капитан. Ему нечего больше добавить, он и так много сил потратил на него, на его увещание. А сколько еще других не менее упрямых он видел. Ничего, уедут они не самоубийцы.
  -Завтра, говоришь, - задумчиво отвечает Егор Петрович, и, качая седой головой неожиданно, рассмеялся. Он смеется, но его смех капитану напоминает всхлип старого, измученного жизнью человека. Потерявшегося в вихре проблем пожилого мужчину. - Да никуда мы капитан не двинемся. Слышишь - никуда. Здесь, - он обвел рукой погруженные в темноту брошенные дома. - Наш дом. Наша земля, за которую я, кстати, воевал. А если уж партии так приспичило…Что же. Пусть топит, раз ей надо.
  -Ладно вам, Егор Петрович, о партии. Есть приказ, есть постановление правительства…
  Егор Петрович, его грубо обрывает, не давая сказать больше ни слова.
  -Да пошла она твоя партия, знаешь, куда! Партия, правительство... А для кого это все делается для народа? Нет, не для меня, не для моих односельчан, а для того, чтобы извести таких как я.
  Он умолкает. В его груди клокочет гнев, обида и, как ни странно, растерянность. Он знает, что капитан прав, так надо, но не может смириться с этим. Как ветер не в ладах с лесом, все норовит выкорчевать деревья, так и он, не в ладах со своим внутренним миром.
Капитан опускает взгляд книзу, как будто хочет увидеть свои грязные, от засохшей грязи ботинки. Спустя мгновение, прокашлявшись, произносит единственное слово :хорошо.
Что хорошо, ему Егору Петровичу неясно, как, впрочем, и произнесшему это капитану.
  Капитан, через минуту повернувшись, уходит молча. Он не хочет, не имеет права спорить со стариком. У них своя, правда, у него своя. Но кроме правды еще есть боль в сердце. Где-то там, где садиться солнце, живут его старики. Они такие, как и эти двое. Не забылись, не ушли воспоминания, так и не ушло понимание их решения. Пусть так будет, а там…
  «Уазик», утробно рыча, освещая себе путь, уезжает, увозя в своем чреве капитана. Завтра на его столе среди сотен расписок появиться еще одна подписанная им, но с инициалами Егора Петровича Недряги. Совесть спокойна, он сделал все, что мог, а бумажка это его страховка.
  Зинаида стелет постель, но на душе ох как неспокойно. Уже темно, а Егора все нет.
  -Наверняка стоит на околице, всматриваясь в темноту, туда, куда ушло солнце. Тяжело вздохнув, она присела на стул и, скрестив руки, задумалась.
Сейчас она как никогда вспоминает яркие, и не очень, картинки прожитых лет. Она отчетливо помнит их первый поцелуй, а потом как, украдкой прячась от деревенских, бродили до утра обнявшись, поклявшись не разлучаться никогда. А потом война и вслед наголо остриженный Егор, стоит посреди утрамбованного двора, перед сельским советом, а председатель произносит пламенную речь. Потом пошли письма, много, писем, почти каждую неделю. Приходили и фотографии. Ее Егор, летчик настоящий ас воздушного боя. Так было. А еще она помнит, как пришла похоронка, и вслед за ней приехали незнакомые военные, которые хмуро расспрашивали о Егоре. Он в плену! Как было тяжело жить, зная, что твоя судьба, далеко от тебя, за тысячи верст, гребет лопатой каменную воркутинскую землю. Наконец-то он пришел. Она отчетливо помнит тот день, как и то, каким вернулся Егор после войны, то есть не после, а много позже ее, спустя десять лет. Как косо смотрели на него деревенские, а его отец, кузнец не выдержав «позора», поджег кузню и сам сгорел в ней. Так было. 
  Егор Петрович, вернувшись, подошел к бачку с водой, открыл кран. Он пьет, горло пересохло, а мыслей нет. Все усохло, как будто ничего и не было. Потушив керосиновую лампу, они молчат, каждый, думая о своем. Хотя нет. У Зинаиды тоже мыслей нет, она просто тихо плачет, украдкой вытирая слезу. Егор Петрович это слышит, он ее понимает, но молчит. 
  Следующий день проходит, как и предыдущий. Куры, зерно, кот Васька и конечно Егора Петровича «поход» на околицу деревни. Но когда легли спать, он произнес едва слышно, но Зинаида это услышала. Скоро. Нынешней ночью все и случится.  
  На дом надвигается что-то тяжелое, мрачное и невыносимо неизбежное. Затаив дыхание, они, прижавшись друг другу, вслушиваются в грохот, и вдруг, так неожиданно, понимают-это смерть. Тонны, миллионы тонн воды хлынув мимо холма, несутся в низину и через минуту они захлебнуться, утонут. Он и она, растерянным взглядом ищут спасение. Но его нет, ведь они сами выбрали свое решение. Последний вздох, последнее прикосновение рук, и…все.
  Раннее утро следующего дня. Чуть мутная вода, тихо плещется там, где когда-то была деревня, а в глубине нового водохранилища спят двое, выбравших свою смерть стариков. Может, они правы? Им было из чего выбирать 

Я помню, я знаю…

   У каждого человека живущего в этом мире, есть, как известно, два полушария - правое и левое. Я не являюсь исключением. Но, признаюсь, у моей души тоже - две половинки черная и белая. Еще в детстве, когда дрался за честь девчонки, или в юности, когда брал в руки кастет, я будто шел на зов, шедший из ниоткуда. Я дрался, бил, слышал треск костей, и, чувствуя, как превращаются в осколки чьи-то челюсти, испытывал радость победы над врагом.
 Я был таким. Таким, как все. А после драк шел домой и запоем читал Теодора Драйзера и Виктора Гюго. Я помню, как трогал мое сердце своей любовью горбун, я проливал слезы от умиления и... зависти к нему. 
  Я помнил ухмылку своей бабушки, когда брал в руки тайные, потрепанные книги, на которых было написано – Черная магия. 
  Я помню проводы в армию, схожие с пышной свадьбой, воистину, со славянским размахом, помню и то, куда я попал. 
  Я помню сотни, а потом - тысячи километров дорог, которые вели меня в неизвестность, в чужую страну. Я видел море крови и горы трупов.
  Я видел, как бравый майор, сделав шаг, а через секунду от него осталась груда разорванного на куски мяса и вырванные, сморщенные сухожилия. А еще - живые, извивающие внутренности, и обгорелое мужское достоинство. А рядом лежал молодой, от силы лет двадцати лейтенант, который остеклевшими глазами смотрел в раскаленное солнцем небо, а в них застыло мальчишеское удивление. 
  Я видел танкистов, обожженных до неузнаваемости. 
  Я видел отрезанные у таких же мальчишек - солдат как я, носы и уши 
  Я помню, как в длинном госпитальном коридоре звучала одна просьба, под отборный мат хмельного военного врача: убейте меня! Не могу больше, убейте меня.
  Я знаю, что происходило с теми, кто «косил» под психа, как и то, что было с теми, кто подцепил заразную болезнь.
  Я помню, как на месте серых, угрюмых саманных домиков кишлака, где жили простые ни в чем невинные люди, толкаясь, утробно ревели моторами танки, а пьяный капитан-танкист орал, глядя на все, с высоты танковой башни: Ну что, с...и, нажрались землицы своей. А среди останков всех тех, кто здесь жил, виднелись детские, изуродованные траками, игрушки.  
  Я видел, в глазах своего однокашника лишь ненависть и всполохи безумства. А потом, через несколько часов после атаки нашей, ничто не напоминало о том, что здесь жили люди: песок, гусеничные следы и куски глины. Ад. 
  Я видел по вечерам своего майора, начальника особого отдела, который спустя час, когда наступали сумерки и отбой, звал меня и еще троих солдат, и мы грузили в армейскую машину блестящие на свету стопарей огромные коробки, на которых было написано - маде ин джапан. А на боках коробок, теперь известные всему миру, и нам знакомые названия - панасоник, тошиба…
  Я помню, как его, майора, в сопровождении вооруженных до зубов офицеров, грузили в армейский уазик, а он орал благим матом : Я еще вернусь, сволочи! 
  А еще я помню, как мчавшаяся наперерез механизированной колонне женщина с грудным ребенком, была раздавлена головным танком. И никто не остановился. 
  Я помню, когда нам, построив на плацу, под мат приехавшего генерала, объявили о принятом приговоре троим моим сослуживцам, застрелившим целую семью. А рядом стоящие со мной мои друзья, тупо глядя на бушующего генерала, «тащились», приняв утреннюю дозу. 
  А еще я помню, как приговоренных к смерти отправляли спустя месяц домой. 
А еще помню, как мы продавали патроны местным пацанам, или меняли их на «план», а потом дрожали, забившись в угол, получая проданный товар» назад – в грудь, в живот, в лицо.
  А еще помню, как украдкой, ночью, по-воровски, нас грузили на борт вертолета, и мы улетали туда, где садится солнце, туда, где был дом. 
  А потом был госпиталь, потому что я наглотался угарного газа, а потом пьяный, полный страсти и размышлений отпуск. А потом все с начала.
  Я помню свое возращение домой, как прятал свою форму, которую ненавидел, я проклинал себя за то, что совершал.
  Я помню, как пришел на шахту и как работал забойщиком. 
  Я помню, как парторг, распаляясь от собственной значимости, орал мне на ухо что-то о патриотизме и комсомоле, а я посылал его и родной комсомол подальше, я вырвал страницы своего военного билета, где значилась принадлежность к комсомолу, я тем самым оторвал часть своей жизни.  
  Я помнил о расписке, о молчании, о нераскрытии тайны, на десять и двадцать пять лет, где многократно упоминались статьи 64 и 67 УК.
  Я помню, как попал под обвал, и меня засыпало, там я провел трое суток один…Можно показывать известным жестом, и высказывать в известных выражениях то, что я помню. 
  Я помню во всех деталях как в кромешной темени под обвалом, напротив меня, сидел схожий со «всесоюзным старостой» старик, с такой же бородкой и с котомкой за плечом, который все повторял мне: не с худым к тебе пришел, не с худым… А я видел перед собой сказочного хозяина горных выработок, того самого Шубина, который скитался по шахтам многие десятилетия, а возможно, столетия. 
  Я помню, что, сжавшись, забившись в дальний угол уступа, кусая покрытые угольной пылью кулаки, шептал: если выйду, брошу пить, выйду,- больше сюда ни ногой…
  Я помню себя в тот день, когда родился сын, и то, что творилось в моей такой непонятной душе. 
  Я видел и помню, как продавали партию угля тем участкам, где добыч была мизерная. Я видел глаза моего начальника участка - глаза зверя во время на дичь, и глаза, в которых не было ничего - лишь пустота. 
  Я помню, я видел то, как отмечали праздники, и то, что происходило в дни зарплаты и аванса.
  Я видел глаза своей жены: лучезарные, полные нежности и ласки. Я помню ее смех и плач, как помню все то, хорошее что она для меня сделала.
  Я многое видел, я помню многих. Я видел тысячи лиц, как и помню все то доброе, что мне дали люди, и лихие, но пережитые мною, девяностые годы. 
  Я помню, но не имею обиды на тех, кто поступал по отношению ко мне подло и нечестно.
  Я помню, как умерла мама, а я стоял твердый как камень, глотал валерьянку и валидол. Я прекрасно помню, тот момент, когда ее похоронили, а ночью я рыдал навзрыд, понимая, что я - просто маленький мальчик, один, а моей мамы больше нет. 
  Я помню, что приходил на ее могилку, разговаривал с нею, о чем-то спорил, о чем-то просил. А потом смотрел в небо, и видел облака, которые проплывали над моей головой, и я знал, что среди них и моя мама.
  А потом была операция, к которой я был готов. Я помню, о чем спрашивали меня разные люди, но, я отвечал одно и тоже: не помню, не видел, не знаю. Но я помню, что я видел. Я видел седую, чуточку, взлохмаченную старуху, прислонившуюся щекой к стеклу, за которым бушевала жизнь. Я помню ее трясущиеся губы, и взгляд, одинокого, никому не нужного человека. Брошенного, один на один, на растерзание одиночеством и серой, такой паскудной жизнью.
  А еще я помню сон: Спустя месяц после операции мне приснилась мама. Впервые за прошедших три года. Она, прислонив к моему плечу свою седую голову, на мой вопрос : Как там, мам? - произнесла тоскливо: Неважно, сынок, холодно и одиноко. Мы шли с ней пустой, безлюдной дороге, и я, и она молчали. Проснувшись, я увидел на своей подушке длинный седой волос - то, что мне до сих пор напоминает о ней.
  Я многое помню, но еще о большем молчу…
  2008г.